MY DVD Collection - 09 Feb 2007

(Ballade vom Soldaten [de] • Ballad of a Soldier [en] )

Soviet Union 1960
d: Grigorij Čukhraj
Criterion (Region 0 us)

>> The Cast & Crew [click to show or hide]

This picaresque tale was a great classic of post-war Soviet Realism - but don't let that put you off. Ivashov makes a touching figure as the teenage WWII combatant who wins four days' leave as a reward for an act of courage against the Nazis, heads off home to repair his old mother's leaking roof, yet finds himself constantly waylaid on his journey by people who need his help. Chukhrai's film may come from the stylistically more conservative wing of the Russian cinema, but its careful detail and underlying emotional clout are never in doubt.
— TJ, Time Out Film Guide
•••••
Ballad of a Soldier is a simple film that displays conventional patriotism, a glorification of paternal leaders still very typical for the films of the period. In a sincere and sometimes naïve way, the director embraces the camaraderie of the people and the ties of misfortune that keeps them together. At times, their commiseration is almost larger than life: no matter what hardships Alexei has to endure, he keeps the word he has given to his fellow soldiers, his mother, and even people he meets through incidental, fleeting encounters. In keeping with this, the general of Alyosha's battalion is a generous big-hearted man, a lorry driver goes out of his way to help Alyosha get home, and the lieutenant, 'a Terrible Beast' (Teterin), lets him on the non-passenger train and turns his bestial side not to him but to the train guard – for taking bribes.

The 'Thaw' poetics are particularly evident in the treatment of Alyosha's sexual longing, something that would have never been represented during Stalin's era. Human sexuality, and its most subtle and most expressive manifestations, had been a forbidden subject for Soviet cinema. Alyosha meets a refugee girl, Shura (Zhanna Prokhorenko), when she sneaks into the echelon. Aloysha hides behind a haystack and watches her fixing up her stockings – an incredibly daring gesture, and very telling of Alexei's intentions. The connection between them, a fleeting moment of mutual attraction, is eloquently expressed in the way Shura's radiant eyes meet Alyosha's wide-eyed, mesmerizing gaze, and how his hungry look searches her face when she greedily drinks water. The post-war generation welcomed such sights of youthful sensuality and passion on the screen, even if only in the context of official doctrine and within a well-established genre. Ballad of a Soldier was called “Socialist Realism with a human face” for its ability to move beyond the puritanism of previous filmic generations. It is interesting to note that in his previous film, The Forty-First (1956), Chukhrai explores a developing sexual relationship between a female soldier and her prisoner.
— Julia Levin, November 2002, Senses of Cinema
•••••
Besides rejecting political rhetoric and monumental, classical cinematography, the films of the thaw also rejected the sexless, puritanical Soviet representation of love on the screen, reclaiming the body and a youthful, healthy sexuality––rather modest by today’s standards, but liberating for the times. After changing his mind on using the professional actors he had cast, Chukhrai picked two very young, unknown acting students, matching a prototypical, blond, open-faced, and handsome Russian everyman with a (Ukrainian-named) Slavic beauty; her luminous eyes, pouty lips, full figure and long glorious hair are often filmed with a halo effect. In one of the film’s most poignant scenes, Alyosha’s and Shura’s faces and her billowing hair are superimposed over the pure Russian birch forest the train is passing as they are finally able to exchange their unspoken expressions of love.
The poetic, lyrical cinematography underscores the cathartic emotions unleashed by the film for a generation of viewers who had lived, fought, and lost loved ones during the war. Alyosha is so busy helping others that when he finally gets home, he only has enough time to hug his mother and immediately start on his journey back. As mother and son run towards each other to heightening musical crescendo, their suddenly silent, wrenching embrace is one of the most moving scenes not only in Russian cinema, but in all of world cinema.
— Vida Johnson
•••••
По жанру эту картину можно отнести к «фильмам дороги», а по духу — это оттепельный фильм самой чистой пробы. Герой, с немыслимой щедростью раздаривающий свои последние дни и часы случайным попутчикам и первым встречным, вроде бы должен занять законное место в ряду подвижников коллективистской веры. Но подвиг добра, как и подвиг военный, который совершает Алеша Скворцов, не вписывается в ее рамки.
Молодой солдат убегает от танка. И когда кажется, что он вот-вот будет раздавлен, ему попадается противотанковое ружье, оставшееся от погибшего расчета. Выстрел, — и преследователь остановлен. Выстрел, — и загорелся еще один танк... Герой не стремится к подвигу и действует отнюдь не по сознательному выбору, продиктованному верой. Когда он удирает от танка, петляя как заяц и когда поднимается навстречу бронированному чудовищу, им движет одно желание — выжить. И во всем остальном он руководствуется не убеждениями, а чувственными порывами. Вызванный к генералу, он отказывается от медали и просит взамен отпуск. В этот момент оператор ловит подчеркнуто детское выражение его лица. С ребяческой невинностью он игноририрует отвлеченный символ, предпочитая живую жизнь. Шесть дней свободы получает изначальная, неподчиненная каким либо готовым правилам, естественная человеческая сущность.
Этот новый Адам сам, уже одним своим присутствием вносит в искалеченную войной жизнь представление о естественной норме. Именно в этом суть его отношений с инвалидом. Бескорыстное Алешино участие в судьбе попутчика служит молчаливым опровержением неверия в высоту человеческих чувств, которое больше, чем физическое увечье терзает инвалида. Нечто похожее происходит и с Шуркой. «Знаете, какие люди бывают!», — жалуется она Алеше. Ее попытка выпрыгнуть на ходу из поезда в момент их неожиданной встречи в товарном вагоне, говорит о том, что она включает и Алешу в число «этих людей».
Дальнейшее действие строится как доказательство от противного. Герой спасает эту, уже хлебнувшую лиха девчонку от смертельного испуга перед жизнью, застывшего в ее глазах. Спасает не какими-то особыми подвигами, а просто тем, что он «другой». И это ее открытие переносится и на остальной мир.
«Другим» оказывается и начальник эшалона. После появления Алеши мир становится не столько лучше, сколько понятней и определенней. Герой разрушает представление о массовидном добре и зле. Они не существуют вне замкнутых в своей единичности человеческих душ.
Особенно остро этот мотив звучит в истории с мылом.
Герой пытается исправить подлости войны, но обнаруживает бездонную, непреодолимую глубину вскрытых ею контрастов. Два куска мыла — посылка, которую Алеша везет с фронта от незнакомого пехотинца Павлова его жене. Здесь сталкивается грубая простота самого предмета с трудно выразимой сложностью одухотворенного в нем смысла. Старшина не хочет отдавать эти два куска, потому что их на самом деле как бы нет, они не могут существовать иначе, чем разделенные по осьмушке на всю команду. Само их появление целыми в Алешином вещмешке — маленькое, бесценное чудо. По рассказам фронтовиков муки от окопных вшей сравнимы с муками от ран. Но эта конкретика из нашего далека не прочитывается, да она и не очень важна. Куда существеннее то, что ради одного из них и его любви бойцы отказываются не только от последнего и самого нужного, но и от фронтовой справедливости. Святое солдатское «всем поровну» нарушено. Это можно сделать лишь во имя того, что они ставят еще выше.
«Что это?» — удивленно спросит у Алеши жена пехотинца, увидев подарок мужа на своем не по-военному сытом столе. В этот момент мыло становится тем, что оно есть само по себе — грязно-серой, неприятно пахнущей массой... Есть ни с чем ни сравнимый ужас, когда тебя не узнают самые дорогие и близкие.
Герой следующего фильма Чухрая «Чистое небо», летчик Астахов, вернувшись из плена, будет с ужасом и яростью ломиться в заколоченную дверь, за которой его всегда ждала любовь...
Астахова узнает жена, но не сразу узнает прежде так благоволившая к нему Родина.
В «Балладе» трагедия неузнавания важнее суда над неверными подругами. Она в равной степени затронет и самого Алешу, как часть того окопного мира, который его прислал. Герой не может стерпеть такого поражения и унижения и будет тратить бесценные крохи своего отпускного времени на яростные поиски отца пехотинца и не успокоится до той минуты, пока сидящая рядом со стариком Павловым девочка не воскликнет, удивленно и радостно: «Мыло!».
Характерно, что именно дети начнут и завершат эту коллизию. Ее обжигающий образ-предчувствие есть уже в тех мыльных пузырях, которые неожиданно полетят на Алешу, едва он войдет в подьезд дома, где живет Павлова. Ежов и Чухрай наделяют своего героя детской непосредственностью. Ни в одной ситуации у него нет готовых ответов. Он злится на инвалида, когда тот невольно задерживает его на станции, но потом все же остается с ним. Ему стоит определенного труда овладеть собой, когда он впервые оказывается в вагоне наедине с Шуркой. Он не является носителем каких-либо твердых принципов. У него есть лишь дар высшей отзывчивости и свобода. Он весь — прекрасная возможность и невозможность, потому что кончается последний срок, кончается жизнь. Он не успел, опоздал и с Шуркой, и с матерью. Да и было ли это вообще? Все это — не сон и не выдумка, а недостижимая окопная мечта: отличиться в бою так, чтобы дали отпуск, когда не дают никому, повидать мать, задать перцу тыловым крысам, влюбиться... Разве не этим был пропитан окопный воздух? Но прав не Алеша, обещающий — «вот когда, я вернусь», а «шкура»-кладовщик, кричащий ему вслед — «а ты вернись»...
Легкость, прозрачность, непрерывное световое дыхание — таков этот самый «светлый» и один из самых грустных оттепельных фильмов. Ведь он и о том, что лучшие не вернулись...
— Виталий Трояновский